Официальный фонд Г.С. Альтшуллера

English Deutsch Français Español
Главная страница
Карта сайта
Новости ТРИЗ
E-Книга
Термины
Работы
- ТРИЗ
- РТВ
- Регистр идей фантастики
- Школьникам, учителям, родителям
- ТРТЛ
- О качестве и технике работы
- Критика
Форум
Библиография
- Альтшуллер
- Журавлева
Биография
- Хронология событий
- Интервью
- Переписка
- А/б рассказы
- Аудио
- Видео
- Фото
Правообладатели
Опросы
Поставьте ссылку
World

распечатать









   
Регистр н/ф идей Фантастика Рассказы

© Журавлева В.Н., Сб. «Человек, создавший Атлантиду». – М.: Детгиз, 1963. – С.107-117.
 
ВТОРОЙ ПУТЬ
 
Я — двойник астронавта Хаютина.
 
Насколько я знаю, двойников было немного: человек триста, не больше. В наше время мало кто помнит, что значит быть двойником астронавта.
 
Двойники появились за год или за два до конца XX столетия. Это было накануне первого межзвездного пе­релета. Шли испытания ионных кораблей, и за каким-то порогом скорости обычно нарушалась связь. Станции космосвязи принимали обрывки до неузнаваемости иска­женных фраз. Тогда и появились двойники. Идея здесь проста: два человека, долгое время находящиеся вместе, постепенно становятся во многом похожими и приобре­тают способность понимать друг друга с полуслова. Двой­ники— это, конечно, преувеличение. Но если на Земле оставался человек, до этого несколько лет неразлучавшийся с астронавтом, связь становилась надежнее. Для двойника достаточно было одного слова, восклицания, даже интонации.
 
Первую группу двойников готовили очень тщательно. Этим специально занимались крупнейшие кибернетики и психологи. Потом удалось найти причины, вызывающие нарушение связи. Необходимость в помощи двойников возникала все реже и реже.
Подготовку двойников прекратили. Астронавт сам, если хотел, выбирал себе двойников. Выбор утверждался теми, кто ведал подготовкой астронавтов. Но это была уже формальность.
 
Я стал двойником Хаютина, когда связь работала без­упречно. Да я и не думал, что мне придется когда-нибудь участвовать в расшифровке сообщений, посланных Хаютиным. Это слишком далеко от моей специальности — ис­тории античного мира. Я ни о чем тогда не думал. Про­сто мне хотелось стать двойником астронавта, его другом и полномочным представителем на Земле...
 
С тех пор прошло сто десять лет. Я давно не слышал, чтобы космосвязи требовалась помощь двойников. И вот теперь обратились ко мне.
 
В двух первых полетах к звездам у астронавтов еще были двойники. Но связь работала надежно, и это приве­ло к дискуссии: нужны ли двойники? Почти все говори­ли — нет, не нужны. А Хаютин утверждал: придет время и двойники снова понадобятся, но тогда будет поздно их подготавливать. С Хаютиным не согласились. Ему про­сто уступили. Двойники — романтическая традиция, стои­ло ли восставать против нее? Так думали все.
 
Неужели Хаютин предвидел то, что случилось сей­час? Если так, он выбрал себе плохого двойника.
 
* * *
 
...Девять лет назад Хаютин вылетел к системе Альфы Центавра. В то время его назначили председателем Конт­рольного Совета. Казалось бы, какое дело Контрольному Совету до Искры? Это самая благополучная планета. Она удивительно похожа на Землю. Единственное отличие в том, что там светят Белая и Оранжевая. Но Оранжевая далеко от Искры. А Белая — совсем как наше Солнце, только ярче.
 
Хаютин много рассказывал мне об Искре. Он побы­вал на ней в свой первый рейс. Потом он летал к Сириу­су, Проциону, Альтаиру. Но чаще всего мы говорили с ним об Альфе и ее планетах. Там его постигла единствен­ная за все время неудача. В тот раз он летел к Танифе. На языке маори «танифа» значит «дракон». Танифа, обращающаяся вокруг Оранжевой, действительно подобна дракону. Хаютин и еще четверо астронавтов первыми высадились на этой планете. Вернулся только один Хаютин. Он едва добрался до Искры, и его долго лечили. У него был сломан позвоночник. Это — Танифа, злове­щая Танифа. Тройная сила тяжести, раскаленный туман, лавовые озера, болотистые леса, кишащие бронирован­ными змеями...
 
Хаютин привез мне с Танифы камень. У меня много камней с чужих планет; они сложены в углу комнаты. Особенно хороши зеркальные камни с Зари — планеты в системе Сириуса. На Заре удивительно ровные и тихие ветры. Они веками дуют в одном направлении, до блеска по­лируя камни. А камни, которые Хаютин подобрал близ Проциона, на Флоре, светятся черным — такой у них глу­бокий черный цвет. Мои любимцы — желтые камни с Норда из системы Вольф-359. Они закручены спирально, как ракушки, и пахнут хвоей.
 
Обломок красной лавы с Танифы лежит отдельно, в ящике. В глубине лавы — клубок маленьких змей, похо­жих на согнутые гвозди. Если смотреть сквозь камень на яркий свет, внутри вспыхивают и гаснут злые огоньки. От этого кажется, что змеи шевелятся, пытаясь вырваться из застывшей лавы.
 
Да, это Танифа. Но Искра другая; она похожа на по­бережье Средиземного моря. Только краски там еще бо­лее яркие, словно их только что покрыли лаком.
 
О своем полете на Искру Хаютин объявил мне совсем неожиданно. Я спросил:
 
— Зачем ты летишь?
 
В тот вечер мы сидели на обрыве и смотрели на море. Мы ждали, когда поднимется луна. Над водой уже полы­хали лиловые зарницы. Атмосферу на Луне создали, ко­гда Хаютин был в полете, и он еще не привык к лиловым восходам. Но за все время, что я его знаю, он ни разу не заставлял меня повторить вопрос.
 
— Зачем ты летишь? — снова спросил я.— Что там случилось?
 
— Не знаю,— ответил Хаютин.
 
Я видел: он действительно не знает. Он только дога­дывается о чем-то, и это еще очень смутная догадка. Смутная и тревожная.
 
— Не знаешь и летишь?
 
Он смотрел на море. Над горизонтом поднялась гра­натовая полоска. От нее растекались лиловые лучи, и ночь сразу раскололась на фиолетовое небо и иссиня-черное море.
 
— Искра далеко,— сказал Хаютин.— Сообщения, ко­торые мы сейчас получаем, отправлены свыше пятидеся­ти месяцев назад. Никто не знает, что там сегодня, в эту минуту.
 
Я был удивлен. До всех планет в других звездных си­стемах далеко, и все привыкли к этому. Притом Искра самая близкая к нам планета.
 
— Пока ты долетишь до Искры, пройдет лет восемь,— сказал я.— Если там что-то случилось, ты все равно опоз­даешь.
 
— Опоздаю,— согласился он.— Хотя я буду лететь пять лет. Я иду один, на фотонном разведчике.
 
О фотонных разведчиках я слышал. Это были скоро­стные, но еще очень ненадежные корабли. Обычно их пи­лотировали автоматы. Я подумал, что на Искре произо­шло что-то чрезвычайное.
 
— Надолго? — спросил я.
 
Луна поднялась над морем. По волнам протянулась изумрудная дорожка. Море, казавшееся до этого черной плоскостью, сразу приобрело глубину. Ни одно сочетание красок не дает такого ощущения бездны, как это черно-изумрудное свечение. А зеленоватая Луна, приплюснутая, лохматая, быстро поднималась над горизонтом, выбрасы­вая струи ярко-лимонного света.
 
— Надолго,— ответил Хаютин.
 
Мы пошли к дому. Тропинка, ведущая от обрыва к морю, сад, стеклянные стены моего домика — все было. изумрудным. Это волшебный цвет. В него окрашены все сказки, которые я помню с детства. И мои воспоминания, картины прошлого тоже приходят в изумрудной дымке. Я был рад Хаютину: в лунные ночи я не люблю рабо­тать.
 
Как обычно, Хаютин уехал утром, не прощаясь. Я нашел у его кровати раскрытую книгу. На полях было на­писано: «Формулы врут: чем дальше от Земли, тем силь­нее земное притяжение».
 
* * *
 
От Хаютина долго не было вестей. Потом я узнал, что где-то в середине пути он резко увеличил скорость. Я спе­циально запросил Звездный Центр, все ли благополучно на Искре. Человек, с которым я говорил, ответил: да, ко­нечно, хотя Хаютин мог получить какое-то сообщение с Искры.
 
Шли годы. Я не боялся за Хаютина. Рейс к Искре пос­ле других его полетов был прогулкой. Однажды мне со­общили, что Хаютин благополучно прибыл на Искру. Но прошло меньше суток, и я получил письмо со штампом Верховного Совета: «Это проблема чрезвычайного значе­ния. Мы передаем ее на всеобщее обсуждение. Просим выступить за Хаютина...»
 
Короткое письмо и коробка с двумя кристаллами. На них записана передача, принятая с Искры. Как всегда, передача начинается с цифр. «99» — это значит, что сооб­щение относится к категории особо важных. «100» — со­общение адресовано не только Земле, но и людям на дру­гих планетах. «107» — кодовый знак председателя Конт­рольного Совета.
 
На обоих кристаллах записан разговор Хаютина с Шайном, руководителем всех работ в системе Альфы Центавра. Запись велась с середины разговора, с того момента, как Шайн включил стереограф. Изображение объемное, но бесцветное.
 
Хаютин сидит в кресле. Он еще не снял противоперегрузочного костюма. За окном видны стартовые вышки; это какая-то комната на ракетодроме. В комнате два кресла и низкий столик. Хаютин почти не изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Полет продол­жался для него месяца четыре, не больше.
 
Шайн невысокий, очень смуглый, в белом костюме. У него правильные черты лица, глаза постоянно прищу­рены. От этого кажется, что он усмехается чему-то сво­ему, скрытому от других. На Искре привыкают щури­ться: Белая светит ярче Солнца.
 
— Теперь, Шайн, вы говорите не только со мной.
 
Шайн (он настраивал стереограф) отходит к своему креслу, присаживается на подоконник. Он говорит, обра­щаясь только к Хаютину.
 
— Я думал, вы сможете понять! — Голос у него рез­кий, неприятный.— Вы первым были на Танифе. Потом мы одиннадцать раз посылали туда людей. Одиннадцать неудач! О каком легкомыслии после этого может идти речь? Мы знаем Танифу, как свою Искру. Знаем... и топ­чемся на месте!
 
— Надо создать более совершенное оборудование... Хаютин говорит еще что-то, но смех Шайна заглуша­ет его слова.
 
— Жить в скафандрах? Кому это нужно! Никто не согласится жить на Танифе в скафандрах. А мы хотим, чтобы она вся — понимаете: вся! — была населена людь­ми. Как другие планеты.
 
— Значит, надо изменить атмосферу. Шайн пожимает плечами:
 
— На Танифе тройная сила тяжести, вы это знае­те. — Он не дает Хаютину ответить.— Я знаю, что вы ска­жете. Надо ждать, не так ли? Ждать, пока будет решена проблема управления гравитацией, и тогда все изменить на Танифе: силу тяжести, климат, атмосферу... Будет вторая Искра. А мы хотим жить на Танифе! Когда-то была Земля. Одна Земля. Потом создали атмосферу на Марсе. Появилась Земля номер два. Затем Венера — она стала Землей номер три. Искра, Заря, Флора, даже ваша Луна — все это копии Земли. Будет Земля номер семь­десят и Земля номер тысяча. Вы этого хотите? Скажите, товарищ Хаютин, вы так представляете себе будущее че­ловека в космосе: идти за сотни парсеков и все пере­страивать, чтобы было как на Земле? Но Вселенная бес­конечна. Значит, бесконечно повторять одно и то же? Земля, еще Земля, еще Земля... Боюсь, вы не думали об этом...
 
...Шайн, конечно, ошибался. Теперь-то я знаю: Хаю­тин давно догадывался о том, что собираются предпри­нять на Искре. Но я плохой двойник. Я ничего не за­метил.
 
В сущности, я стал двойником астронавта случайно. Это произошло сто десять лет назад здесь, на обрыве. В то время обрыв был совершенно другим: скала, кое-где прикрытая потрескавшейся землей. Я жил в палатке и писал о греко-персидских войнах. Я был один на этом пустынном берегу Каспия. Половину мира занимало се­рое море, половину — прокаленные солнцем рыжеватые пески. Историку трудно работать в городе: не удается войти в ритм той эпохи, о которой думаешь. На обрыве мне ничто не мешало. Иногда я терял представление о времени. По ночам сквозь шум прибоя я слышал мерную поступь афинских фаланг. Ветер пел походную песню, и голосами чаек кричали жрецы, предрекая победу. Я вы­ходил из палатки и подолгу всматривался в звездное небо.
 
И вдруг появился Хаютин. Он пришел с девушкой. У нее были очень светлые глаза. Как
камни с планеты Заря. В таких глазах всегда видишь то, что хочешь уви­деть. Хаютин все время смотрел ей в глаза. Они шли из­далека, устали, и моя палатка показалась им дворцом.
 
Тогда Хаютин был старше меня. С тех пор для него прошло лет тридцать, не больше. Он много летал на суб­световых скоростях, и его время текло иначе, чем на Зем­ле. Иногда мне кажется, что он вообще не стареет. У не­го порывистые движения и быстрый взгляд. Но маль­чишкой он был только тогда, в первую нашу встречу. Когда я думаю о своей молодости, мне прежде всего вспоминается этот день. Мы ныряли с обрыва в пену при­боя; раньше я не решался спрыгнуть оттуда. Я видел их впервые — Хаютина и девушку со светлыми глазами. Но мы понимали друг друга с полуслова. Мы болтали о вся­ких пустяках и смеялись. Я разжег костер, и мы сидели у огня до поздней ночи. Я учил их финикийскому искус­ству определять будущее по звездам...
 
Утром Хаютин спросил: «О великий мудрец, чем мо­гут отблагодарить тебя спасенные тобой путники?» Я сказал, что хочу быть его двойником. Он посмотрел на девушку. Глаза у нее в то утро были совсем светлые, как небо до восхода солнца. Она сказала: «Сможешь ли ты понять, что формулы ошибаются и чем дальше от Земли, тем сильнее земное притяжение?» Это слова из инструк­ции двойнику астронавта, и я догадался, что Хаютин уже сделал выбор. Она рассмеялась: «Да будет так!» И они ушли. Я смотрел им вслед — с обрыва видно далеко. Они шли, держась за руки, и часто оборачивались.
 
Через месяц почтовый орнитоптер сбросил мне пись­мо из Звездного Центра. Меня утвердили двойником Хаютина. К письму были приложены длиннейшие ин­струкции.
Потом Хаютин часто жил у меня на обрыве. Мы ред­ко встречались в городе, обычно он приезжал сюда.
 
Теперь обрыв тонет в зелени. Я привез домик, поса­дил ивы. Зимой я живу в городе, но каждую весну воз­вращаюсь сюда. Однажды я едва нашел свой обрыв. Всё, насколько хватал глаз, было покрыто красными ку­стами; кажется, их вывезли с Венеры. Километрах в два­дцати от обрыва построили экспериментальный ракето­дром. Днем и ночью надо мной пролетают ракеты. Я привык к их звенящему гулу. Ракеты улетают и при­летают всегда из одной точки неба. Привычное небо са­мо по себе, и эта таинственная точка сама по себе. Там черное пятно, через которое уходят к другим солнцам.
 
Хаютин тоже ушел в это черное пятно.
 
Он ушел, и я забыл о надписи, сделанной им на по­лях старого фантастического романа. Мне казалось, он думал о прошлом. Я не заметил тогда, что на той же странице в двух местах подчеркнут текст.
 
Сейчас эта книга лежит передо мной. Она раскрыта на сто девяносто четвертой странице. Ногтем отчерк­нуто:
 
«— Вообще назначение человека,— добавил он, поду­мав,— превращать любое место, куда ступит его нога, в цветущий сад».
 
И еще:
 
«...и тогда на этом месте можно будет выпить кру­жечку холодного пива, как в павильоне на углу Про­летарского проспекта и улицы Дзержинского в Ашха­баде».
 
...— Да, Шайн, я думал об этом,— говорит Хаютин.— Мы перестраиваем планеты, чтобы они были домом для человека. Поэтому они похожи на Землю. Человеку нуж­ны вполне определенные условия — состав атмосферы, давление, температура, доза радиации... Все как на Зем­ле. Земля — наш первый и лучший дом.
 
— Дом? — Шайн смеется.
 
— Вы никогда не были на Земле,— грустно говорит Хаютин.
 
— Земля только колыбель человечества. — Шайн смеется.— Так говорил Циолковский. И добавлял: нель­зя вечно жить в колыбели. А вы хотите создавать всё новые и новые колыбели.
 
— Мы строим то, что наиболее соответствует потреб­ностям человека.
 
Шайн соскочил с подлокотника. Он стоит перед Хаютиным и, кажется, говорит серьезно:
 
— Вы лишаете человека возможности жить в других мирах. Бесконечное разнообразие Вселенной вы хотите заменить бесконечными копиями Земли. Бывают планеты мертвые, без атмосферы, без влаги. Что ж, пусть они бу­дут копиями Земли. Но такие, как Танифа... Там свой мир, и он погибнет, если Танифа станет похожа на Зем­лю. Есть два пути. Один — менять планеты под человека. Второй — менять человека под планеты. Вы, на Зем­ле, видите только первый путь. Он привычен: так когда-то завоевывали Землю. Правильно! На разных конти­нентах одни и те же условия: одинаковая сила тяжести, одинаковый состав атмосферы, одинаковая радиация, одинаковое чередование времен года... В космосе иначе. Но люди продолжают менять планеты под человека. А почему не изменить человека так, чтобы он подошел к имеющимся условиям? Сто лет назад у нас не было вы­бора. Сейчас выбор есть. Мы, на Искре, выбрали. Проще менять человека. Десятки планет — в системах Сири­уса, Беги, Проциона — сразу станут доступными. Чело­вечество потратило больше столетия, чтобы освоить семь планет. И это предел того, что человек может сделать, оставаясь человеком. Я хочу сказать — оста­ваясь земным человеком. Настало время идти другим путем.
 
— Зачем?
 
Голос у Хаютина спокойный. Так бывает, когда он пе­рестает понимать собеседника.
 
— Я уже объяснил! — Шайн злится. Он вернулся к своему креслу, отодвинул его к окну, сел.
 
— Нет, Шайн, вы не объяснили. Вы решали наду­манную задачу. Дано одно уравнение с двумя переменными величинами. Можно менять любую из этих вели­чин.
 
— Примитивно, но так.
 
— Вы говорили, что планеты, если их изменять под человека, теряют свое «я». Ну, а человек? Если его из­менить под чужую планету, останется он человеком?.. Нет, Шайн, не перебивайте меня. Вы говорили о беско­нечном разнообразии Вселенной. Мы выиграем это раз­нообразие, хорошо. Но проигрыш будет больше. Человек превратится в другое разумное существо. Знания и ра­зум он при этом сохранит. Но он перестанет смотреть на мир земными глазами, и все духовные богатства, накоп­ленные веками, тысячелетиями, станут ему чужды. Уже второе поколение этих новых разумных существ не будет понимать нашего искусства, литературы, вообще всего, что составляет культуру человечества.
 
— У них будет свой духовный мир. Не вижу беды в том, что земные статуи, картины, музыка будут им без­различны. В колыбели все дети одинаковы. Но потом они вырастают и говорят на разных языках. На Альфе мы, например, не знаем, что сейчас с тем потоком жизни, ко­торый идет в противоположном направлении, к Поляр­ной звезде. Волна жизни расходится от Земли в разных направлениях. Она подобна расширяющейся сфере, и чем больше радиус этой сферы, тем сильнее отличие форм жизни в каждой ее точке.
 
Долгое молчание. И вопрос Хаютина:
 
— Что вы собираетесь сделать с Танифой?
 
Шайн качает головой:
 
— Ничего. С Танифой ничего. Но с людьми... Мы под­готовили новую экспедицию.—
 
Он смотрит на часы.— Они ждут вас. Четыреста человек.
 
— Какие они?
 
— Вы знаете Танифу... Прежде всего — тройная сила тяжести...
 
Рев ракетного двигателя заглушает слова Шайна. Он подвигает кресло к Хаютину. Нельзя разобрать ни одно­го слова. Видно только, как Хаютин морщится, слушая Шайна. Потом он вскакивает и почти выбегает из ком­наты. Шайн, продолжая что-то говорить, идет к стереографу...
 
* * *
 
Четыре года шло это сообщение с Искры. Других сообщений пока не поступало. Я не знаю, чем кончился разговор Хаютина с Шайном. Иногда мне кажется, что Хаютин отменил экспедицию на Танифу. Но могло быть и иначе. Если люди на Искре что-то решили, Хаютин не пойдет против всех. А они, судя по всему, решили твер­до. Быть может, Хаютин сам принял участие в экспеди­ции на Танифу? Будь у Хаютина другой двойник, он, возможно, ответил бы на эти вопросы...
Рассказы Г.С. Альтшуллера
Рассказы В.Н. Журавлевой

Материал Официального Фонда Г.С. Альтшуллера www.altshuller.ru

© Исключительные имущественные авторские права на все материалы (в том числе и этот) Г.С. Альтшуллера принадлежат В.Н. Журавлевой и Ю.Е. Комарчевой. Все права защищены.
За дополнительной информацией обращайтесь в Дирекцию Официального Фонда Г.С. Альтшуллера.